РАЗДЕЛ I. ШКОЛА ВЫЖИВАНИЯ

Часть 1. МАЛАЯ РОДИНА 

Глава 1.1. Рожденье. Бобры. Калдай 

В полном разгаре страда деревенская… 

Доля ты! – русская долюшка женская! 

Вряд ли труднее сыскать. 

Н. А. Некрасов 

Именно в один из дней такой страды, 7 августа 1931 года, на хуторе Калдай и родила меня моя мать Блаженнова (в девичестве Карасёва) Наталья Степановна. Роды случились прямо в поле, во время уборки хлеба.

Мама, хоть и была «на сносях», ходила на жатву, чтобы кормить работников. Роды принимала баба Наталья – деревенская повитуха, она же целительница, она же утешительница. Медработников на хуторе не было.

Поскольку на Калдае (про Калдай более подробно будет рассказано ниже) никаких органов власти не было, ребенка зарегистрировали в большой соседней деревне Бобры – на родине родителей. Так что можно считать, что «Калдай-Бобры» и есть моя малая родина. Значит, родиной моих предков с самых незапамятных времен была восточная часть Мещерской низменности.

      «Мещерская низменность (Мещёра): низменная зандровая равнина между реками Клязьма на Севере, Москва на Юго-Западе, Ока на Юге, и Судогда и Колпь на Востоке. Высота от 80 до 130 м. Смешанные леса, на песках – сосновые боры; много болот и озер».
(Советский энциклопедический словарь. М.: Изд-во Советская. Энциклопедия, 1989)

Географическое расположение описываемого района можно увидеть на приведенной ниже схеме расположения деревни Бобры. Кругом мещерские леса, озера и болота, так поэтично описанные К. Паустовским в сборнике «Мещорская сторона».

В разных источниках существуют три версии этого названия: Мещора, Мещёра и Мещера. На картах областей есть названия типа «Мещерка» (Ярославская область); во Владимирской области предпочитают «Мещёра», в Рязанской же бытуют оба эти названия.

«Я люблю Мещорский край за то, что он прекрасен, хотя вся прелесть его раскрывается не сразу, а очень медленно, постепенно. На первый взгляд - это тихая и немудрая земля под неярким небом. Но чем больше узнаешь её, тем все больше, почти до боли в сердце, начинаешь любить эту обыкновенную землю».

Эту романтическую восторженность Паустовского отмечает М.М. Пришвин. Прочитав рассказ Паустовского «Кордон 273», Пришвин пишет автору: «Сумашедший! Что Вы делаете? Теперь все “любители природы" ринутся туда всей оравой, всё затопчут, забросают консервными банками, пустыми бутылками от водки и оставят вместо полянок одни кострища».

И как в воду глядел мудрый провидец: «Кордон-273» был опубликован в «Огоньке» № 43 за 1948 г., а мы прошли реку Пру на байдарках в 1968 г. – всё было «по Пришвину». Так далеко – всего за каких-то 20 лет – шагнула «цивилизация»!

Однако в реальной жизни было не до поэзии. В реальности была борьба за существование (хотя иногда вспоминается, как мама в погожий день, в лесу «на ягодах», отбрасывая платок с головы, говорила: «Господи! Благодать-то какая!»). Борьба эта ещё осложнялась и тем, что земля-то мещерская – это пески да торфяники (у местного населения бытует шутка: «У нас не земля – у нас песок»). И то и другое для земледелия малопригодно. Испокон веков жили отходничеством и в основном занимались плотничьим ремеслом – нанимались строить дома в относительно богатой степной стороне Поочья (правый берег реки Оки).

Я очень уважаю Паустовского, люблю его рассказы, но в «Мещорской стороне» нет жизни, вернее, нет борьбы за жизнь, а она там идет с большим напряжением сил. Вот у Куприна (см. далее в гл. 1.3) показана именно эта вторая сторона.

БОБРЫ 

Деревня Бобры – Гусь-Хрустального района Владимирской области (до революции - Касимовского уезда Рязанской области). Рядом проходит граница с Московской областью, и тут же – с Рязанской. Такая вот «тройная точка» получилась на карте, и, как говорят деревенские мужики: «Петухи нашей деревни на три области поют!».

В сборнике рассказов о жизни крестьян этого края до революции, помещённых в книге «Письма из деревни» (М. : Современник, 1987. 511 с.), писатель В.В. Селиванов отмечает: «Лучшие плотники в нашем краю считаются …мещеряки…».

Вот такими «мещеряками» и были все мои предки по отцовской и материнской линиям. И ничего удивительного в этом нет - как-то так получалось, что каждая деревня занималась своим промыслом, например, в соседней деревне Палищи жили «красиля» - маляры, стало быть, в другой – «углежоги»: уголь нужен для самоваров и кузниц. Целые деревни занимались «пенёшным промыслом» (в редкой энциклопедии найдёшь его описание). Расчистка леса под луга или пашню состояла из двух важных этапов: свалка леса и удаление пеньков. Вот последней процедурой и занимались «пенёшники». Из пеньков сосен они гнали дёготь и смолу, из дёгтя делалась колёсная смазка, смола шла и на обмазку лодок, без которых в Мещере не обойтись. Чем занимались жители близлежащей к Бобрам деревни Маклаки – не знаю, но думаю, что они, вопреки названию, все же были плотники. («Маклак» - посредник при мелких торговых сделках (Словарь Ожегова).

Один из моих предков (по семейным легендам) делал дёготь из бересты. В одной заброшенной деревне («Михаленский кордон») я наткнулся на сарай, битком набитый берестой, скрученной в трубки (при подсыхании она сама скручивается, и надо приложить немало сил, чтобы её развернуть). Рядом с сараем было какое-то сооружение, напоминающее самогонный аппарат: закопченный чугунный котел, жёлобы, козлы, подставки – целая мастерская.

Были и «шубники», и «катали» (валенки катали из заранее заготовленной хозяевами овечьей шерсти). У этих каталей была излюбленная шутка: «Катаем валенки из шерсти хозяев на их квартирах и харчах». Были и «овчинники» (из бараньих шкур делали овчину для шапок, рукавиц и шуб).

Да мало ли было потребностей в крестьянском быту – и на всё находились свои «спецы». Была ещё одна деревня, поставлявшая пастухов. Причем не надо было идти в те деревни - их «представители» сами ходили, рядились и поставляли нужных «специалистов». Один из моих родственников (брат деда Степана) был подрядчиком по строительству деревянных церквей. Его, конечно, арестовали в период сталинских репрессий в 1935 г., и уже по возвращении (году в 1956) он говорил мне: «Похожу, посмотрю, как они-то там стоят, целы ли». После этого разговора нам так и не удалось с ним увидеться. Старый уж он был.

Деревня Бобры за год до моего рождения почти наполовину сгорела (около 70 дворов из двухсот). Сгорел и наш «родовой» дом. Вот отец и перевез семью (четверых детей и свою неродную мать) на хутор Калдай ближе к железной дороге, туда же перевез и чудом уцелевшую баню, в которой и жили во время строительства большого дома.

КАЛДАЙ 

На карте Рязанской области слово КАЛДАЙ есть, и это место обозначено как нежилое (кстати, там же приводится портрет Сергея Есенина – он учился в соседнем городке Спас-Клепики). Сейчас на этом месте никакого поселения нет, только крапива, бурьян, да несметные полчища комаров.

Я прожил там первые 8 лет своей жизни. Территория эта теперь принадлежит Владимирской области, и они (владимирцы) то ли по забывчивости, то ли потому, что до революции данная местность относилась к Рязанской области Касимовского уезда, на своих картах этот населенный пункт не обозначают. Но окрестные жители используют его название и по сей день как обозначение урочища, где пасутся коровы, заготавливается сено и где охотники подстерегают лосей и глухарей.

Насчет названия: оказалось, есть много слов со схожим корнем. Ну, во-первых, слово «калда» (или «колда») на древнерусском языке означало корягу с корнями и обломанным стволом в русле реки (а также «скотный двор»). Река наша называлась (и сейчас называется) «Калдайкой», в её русле было много «колдов». Да и само русло состояло из «букалдин» (в других местах их называют бочагами, но у нас такого названия не было, а были именно букалдины). Во-вторых, существуют ещё такие слова: колдун, колдобина, колода, колядки, заколдобило, чекалдыкнуть, колдыбаться, кувалда, кувалдыши (осенние огурцы с загнутыми носиками), кладины, колодка, щеколда (изогнутое корневище для запора двери изнутри). К вопросу о древнеславянских словах в нашей местности мы ещё не раз будем возвращаться.

Следовательно, поселение, как это и было в традициях предков, названо по имени реки (как, например, Москва, Псков, Полоцк, Колпь, Гусь и т.д. - хорошая компания!).

Самое же мрачное толкование, непосредственно относящееся к теме, находим у Э. М. Мурзаева [Словарь народных географических терминов. М., 1984. С. 245].

КАЛДАЙ – РОД «КИСТЕНЯ»

Кистень – старинное оружие. (Разбойник с кистенем). «Если есть безмен, то и калдай не нужен» (Пословица). Возможно, из тех колдов (коряг), которые могли быть и из морёного дуба, делали дубины с набалдашником на конце, и получался «калдай». Если таким калдаем достанется в драке, то поневоле «заколдобишься». Наверное, художник Васнецов в картине «Богатыри» изобразил на руке Ильи Муромца такой вот «калдай».

Известный ученый-кораблестроитель академик А. Н. Крылов в своей книге «Мои воспоминания» писал, что его отец, проезжая однажды Муромским лесом, чудом избежал встречи с разбойниками. С тех пор он не расставался с огромным револьвером, приобретенным после этого в Париже. А дядя Крылова показывал ему коллекцию древностей, в числе которых находился и «кистень», отобранный полицией у разбойника в качестве вещественного доказательства его промысла. Вот как он описывает свои впечатления об увиденном: «Кистень был самодельный из молодого дубового комелька, вершков 10 длины, служившего рукояткой, к которой на сыромятном ремне, длиною вершка в два, была привязана трехфунтовая лавочная гиря. Как видно, оружие это было страшное».

Калдайское поселение было пионерским, оно возникло сразу, по единому замыслу основателей. Они корчевали лес, строили дома, рожали детей, чистили луга, разводили скот, который нужно было ещё беречь от волков, - в общем, боролись за существование. В деревне не было ни магазинов, ни медпунктов, ни милиции. Власть и порядок в поселении жители поддерживали сами.

Как уже упоминалось, само население Калдая составляли в основном выходцы из близлежащей деревни Бобры, до которой было 8 верст. Но что характерно: Бобры относится к бассейну реки Пры, так как речка Кнула, близ которой стояла деревня Бобры, сливаясь с Сорокой, образует речку Посерду, а та уже впадает в озеро Лихорево, связанное протокой с оз. Дубовым, входящим в систему знаменитых Мещерских озер. А вот Калдайка уже течет в другую сторону и впадает в Гусь-речку (забавно, что дорога на Калдай дважды пересекает границу с Рязанской областью).

Таким образом, калдайское поселение было «заперевальным» по отношению к «метрополии». Но метрополия-то была не Бобры, а либо Старково-Ломакино, либо Демидово (крупное поселение в той округе), где самая распространенная фамилия – Макаровы, о чем речь еще впереди, либо Палищи, или Спудни, или Тюрьвищи (кстати, «тюрьве» у финно-балтийских народов – торф). Они расположены уже непосредственно на восточном побережье Мещерских озер. На приведенной схеме показано положение упомянутых выше родовых деревень и границы областей с тройной точкой их «стыка». Около этой точки находится деревня Ломакино – родина моей бабушки по материнской линии (её девичья фамилия Пушкина – редкая фамилия для деревенской среды). Вот байку о петухах, приведенную выше, и рассказала мне эта бабушка Поля. После ареста мужа (Карасева Степана Павловича – о нем см. гл. 2.3) бабушка жила у младшей дочери в Курлове.

НАШ ДОМ НА КАЛДАЕ 

На снимке показан дом, очень похожий на наш калдайский. Это дом лесника Алексея Желтова, описанного К. Г. Паустовским в рассказе «Кордон 273» (снимок взят из рекламного туристического буклета «Мещера» Рязанского областного Совета по туризму и экскурсиям (художник В. Прохоров).

 

Типичный мещерский «пятистенок»

(Дом лесника А. Желтова на р. Пре)

Такие дома считаются типично русским «пятистенком» (пятая стена в середине дома связывает две длинные стены).

«Пятистенок состоял из двух неравных помещений (чаще двухоконного и трехоконного), стоявших по фасаду, сзади к ним пристраивались сени, вход из сеней чаще устраивался в одно из помещений – в то, в котором стояла русская печь. В другом ставили подтопок или голландку». [Русские. Историко-этногра-фический атлас. М. : Наука, 1967. 360 с.].

Как говорят в таких случаях, всё здесь знакомо до мельчайших деталей. Именно в таком доме я и прожил первые 8 лет своей жизни, а на сеновале (сарай позади дома) летом спали под специальным пологом, изготовленным бабушкой из самотканой ряднины для защиты от комаров.

В «галанке» зимним вечером варилась картошка в чугуне. Свет (керосиновую лампу) не зажигали из соображений экономии. Дверцы у печки не было, и изба освещалась огнем печки, а мы сидели вокруг и тыкали картошку заранее припасёнными лучинками, определяя степень её готовности. Конечно, и кошка тут же с нами сидела и грелась у огня. Здесь, в этом доме, я закончил 1-й класс, и мой первый учитель, Изот Петрович (родом из старинного села Парахино) сказал маме, что я очень способный и что меня нужно учить, и тогда из меня выйдет толк. Отец к этому относился с иронией и говорил, что «толк-то из него выйдет, только бестолочь останется». Я обижался, думая, что надо мной смеются.

Только сейчас, на восьмидесятом году жизни, я понял, что тот период жизни, когда мы жили на Калдае, был лучшим из всех восьми десятков прожитых лет. О «взрослых» заботах я еще не имел никакого понятия, а наши ребячьи заботы были и увлекательны, и интересны. Летом ездили со взрослыми на телегах (одна из них называлась «таратайка»), а зимой на санях-розвальнях, в охапке пахучего сена. Еще запомнилось, как летом жгли костры-дымокуры от комаров. А этих «комарей» (местный термин) было видимо-невидимо (их и сейчас там много). А были еще и лоси, и волки, и медведи. Вот страху-то сколько! Были глухари, тетерева (они весной сидели на высокой берёзе, стоящей на опушке леса у нашей усадьбы). На летние каникулы приезжали к нам из Ростова Ярославского двоюродные брат и сестра (одногодки старших детей), и жизнь закипала. Они привозили много всяких затей и игр.

ДУБРОВКА И НЕЧАЕВКА

Дубровка – ближайшая к Калдаю железнодорожная станция (2 км) ширококолейной железнодорожной линии Владимир-Тум-ская. Сейчас там здания самой станции нет, есть только промежуточная остановка.

На самом-то деле раньше она официально называлась «Дубровская» – по имени владельца близлежащего Растовского стекольного завода Дубровского (завод угас еще до революции), но всё местное население называют её Дубровка (причем с ударением на звуке «у»). И это название стало относиться к оставшемуся небольшому поселению.

С этого поселка, где был магазин от загадочной организации «Волголес», и началось моё осмысление «закалдайского» жизненного пространства, т.к. в поселок мы очень часто бегали за хлебом, спичками, селёдкой. С этой станции ездили в среднюю школу в районный центр Курлово старшие брат и сестра, а впоследствии туда же постепенно перебралась и вся наша семья. Сейчас в ближайшей окрестности Калдая сохранились крупная деревня Залесье и упомянутое Растово, состоящее из нескольких домов.

Нечаевка - ближайшая (5 км) к Курлову станция Казанской железной дороги (Казанке). Официально-то она называется Нечаевская по имени знаменитого владельца (Нечаев-Мальцов) Гусевских стекольных заводов. Именно с этой станции в 1945-м году я отправился в «большой Мир». Но до сих пор каждое лето езжу туда на короткие побывки для успокоения какого-то внутреннего волнения и тоски по прошлому.

О Юрии Степановиче Нечаеве можно почитать в книге А.А. Игнатьева «Пятьдесят лет в строю». Он не был прямым наследником обширных мальцовских предприятий, последний их владелец Сергей Иванович Мальцов завещал их Нечаеву как наиболее сведущему сотруднику. Благодаря таланту и прозорливости Юрия Степановича появился в Москве Музей изящных искусств (ныне Музей им. Пушкина).

Завещание Ю.С. Нечаева было не менее удивительным: он оставил всё дело двоюродному брату А. А. Игнатьева Павлу Николаевичу Игнатьеву – министру народного просвещения. По-видимому, забота о музейном деле не покидала Нечаева до последних дней жизни. Многие из курловчан и гусляков отправлялись в большую жизнь с этой станции, так как до Москвы от неё всего 190 км. А в строительстве самой «Казанки» участвовали мои предки и по материнской, и по отцовской линии. Один из них - Емельян Павлович Карасев (родной брат Степана Павловича) - был даже подрядчиком.

Строительство Казанской железной дороги до Мурома началось в апреле 1910 года, а поезда начали ходить уже с октября 1912 г. До того была лишь узкоколейная дорога Владимир-Рязань, построенная в 1893 г. Нечаевым для обслуживания его стекольных заводов. До их появления сообщение осуществлялось лишь посредством гужевого транспорта по отвратительным проселочным дорогам, по которым в распутицу невозможно было проехать ни на колесах, ни на санях.

Жизнь в окружающих деревнях замыкалась на внутренние связи и натуральное хозяйство в самом конкретном смысле этого понятия.

Наши деды, родившиеся во второй половине XIX века, жили именно так. Сохранились их воспоминания о встречах на узких дорогах, когда в зимнюю пору встречным обозам было не разъехаться, и вопрос решался жребием. Проигравшей стороне выбраться на колею помогали оба обоза.

Интересна сама процедура жеребьевки. «Жеребий» выбирали из кнутов ямщиков – это был кнут с самым длинным кнутовищем. Представители каждого обоза перехватывали руками по всему кнутовищу, а проигравшим оказывался тот, для кого не хватило палки. Если же оставался небольшой конец кнутовища, то следующий должен был уцепиться тремя пальцами за него и перебросить через голову назад. Если кнут вырывался из руки, то «пусть проигравший плачет». Мне еще удалось застать тулупы, в которых ездили в обозах предки – на этих тулупах мы спали и на сеновале, и в избе на полу, когда собиралось много людей.

Не могу себе представить, как можно было жить в таких условиях безлошадным крестьянам. Дрова, сено, пашня, стройки разного назначения – все делалось с помощью лошадей. Без лошади – хоть ложись и помирай! По рассказам стариков, таких в нашей округе не было, а на лошадях даже за грибами ездили. Для нас, деревенских ребятишек, большего удовольствия и самоутверждения не было, чем прокатиться верхом на лошади или сводить её на водопой. Но после того как я упал с неё, мне долго не разрешали подходить к лошади. Поэтому я так и не научился запрягать её – мал был для того, чтобы надеть на шею хомут: и тяжело, и до морды лошади не достать. Да и силёнок не хватало, чтобы затянуть супонь. Родители строго-настрого запрещали обходить лошадь сзади – залягает. Одного из моих дядей (дядю Митю) однажды лошадь ударила так, что шрам на щеке остался на всю жизнь. Взрослые говорили, что ему еще крупно повезло, потому что копыто было не кованое, а удар пришелся вскользь. Большое удовольствие было мазать оси колес дёгтем, хотя делалось это всегда под присмотром взрослых.

Глава 1.2. Жизнь на Калдае

 «Я мучительно вглядывался в карты и видел эту деревушку так отчетливо,

как будто только сейчас покинул её. Видел дома, поля, леса, ручьи.

Видел людей. Видел даже коров, овец и кур.

А ведь ничего этого давно уж нет...

Я часто мечтал вернуться в прежние места

и увидеть наяву что-то знакомое и пережитое.

А возвращаться было либо не к кому, либо некуда».

Зиновьев А. А. Русская судьба, исповедь отщепенца.

(М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2000. 506 с.)

В глухом лесу стояли пять домов, а жили там шесть семейств. т. к. в одном доме на восточной окраине деревни помещались две семьи Ермаковых (дяди Васи и дяди Семена). Все дома своим фасадом были обращены на южную сторону (как говорят в деревнях, вся деревня была на «теплой стороне»). Вдоль деревни проходила дорога от Бобров на Дубровку, т.е. она шла перед домами, и из окон любого дома (кроме ермаковского, который стоял в глубине усадебной территории и перед которым была огороженная с обеих сторон длинная лужайка) можно было поговорить со всеми, кто шел или ехал по этой дороге.

Между дорогой и рекой Калдайкой простиралась неширокая полоса «чищеры» – почти непроходимых зарослей кустарника, осины, ольхи, берёзы, черемухи, липы и т.д. От нашего дома до реки шла неторная тропинка, я по ней ходил к реке и, помню, копал палками вьюнов в подсохших букалдинах. Конечно, если бы всю эту территорию расчистить и обиходить, то лугам этим не было бы цены. Но все были заняты стройкой, пашней, покосами, работой на отходных промыслах за наличные деньги, которые были необходимы для покупки одежды, обуви, инструмента и т. д. Только одни Ерофеевы эту часть прилегающей территории использовали как следует.

На самой западной стороне (ближней к Бобрам) располагалось семейство Филипповых. Его глава - Василий Тимофеевич - был учителем старших классов. У них был дом пятистенок, но вторая половина была нежилой, там не было ни потолка, ни пола, а через дырявую крышу просвечивало небо. Зато у них была баня «по-черному», колодец с «хорошей» водой и журавлем и куча ребятни (семь или восемь человек) со сварливой теткой Настей во главе.

Был у них еще какой-то захудалый хлев в глубине двора и амбар, расположенный рядом с домом так, что путь в дом проходил между этим амбаром и самим домом. Один из детей был мой ровесник по имени Петька, но все звали его «Петух». Однажды, когда он рубил голову петуху, тот, уже без головы, вырвался у него из рук и взлетел на крышу амбара. Об этом необычном событии долго ещё судачили деревенские бабы: к добру это или к худу.

К востоку от дома Филипповых располагалось наше поместье (слово «усадьба» у нас обозначало пашню, расположенную «на задах», т.е. самую близкую к лесу; кое-где такая пашня называлась «усад»). Тут уж придется остановиться поподробнее, так как здесь я родился и рос, окончил первый класс школы, стало быть, начал познавать окружающий мир и самого себя.

Как я уже упоминал выше, жили мы в доме-пятистенке. Капитальная (пятая) стена разделяла его на две неравные половины: в большей, с тремя окнами по фасаду, была кухня, а в меньшей, с двумя окнами, – начальная школа, в которой учились все дети нашей деревни. Вход в дом располагался в кухне рядом с капитальной стеной, справа у стены была большая русская печь, в левом переднем углу находился большой обеденный стол, а вокруг него вдоль стен стояли лавки. В «красном» углу над столом размещался небольшой иконостас, перед которым почти всегда горела лампадка. В средней части капитальной стены был дверной проем, но вместо двери была занавеска. Тут же, рядом с этим проемом, стояла печь-голландка (мы её называли «галанка», о Голландии же я тогда и понятия не имел).

Рядом с домом, как амбар у Филипповых, стояла избушка в два окошка, в которой никто не жил. Она была нужна, когда строили пятистенок, сруб которого построил первый председатель артели Василий Павлович Карасев (он в чем-то провинился, его сняли с должности, и он вообще отказался от этой калдайской затеи, продав сруб отцу за небольшую сумму). Здесь нужно объяснить, как и с кем отец оказался на Калдае.

Блаженновы жили большой семьей в одном доме в Бобрах. Сохранилось фото от сентября 1927 года, где есть и отец, и его неродная мать, и его бабушка (баба Вера) на фоне того самого бобровского дома. Летом 1930 года полдеревни сгорело, и вся история её с того момента разделилась на две половины: «до пожара» и «после пожара»,

После пожара собрались несколько стариков (в возрасте около 60 лет): дед Ераст Квасов (отличался тем, что не стеснялся ругаться матом при бабах и детях), два брата Карасевых (Степан и Василий), «дедка Митя Ерофеев», два брата Ермаковых и задумали начать новую жизнь на новом месте поближе к железной дороге, пользуясь которой, можно было бы возить на базар сельхозпродукцию.

Как оказался отец в этой компании - не могу сказать, но дело в том, что девичья фамилия матери была Карасева, т. е. Степан Карасев был её отец, а поскольку она вышла замуж против его воли, никакого приданого ей не выделили. Все же какое-то сочувствие Степан Карасев к нашей семье проявлял (к тому времени уже родились два сына и две дочери). Каким-то образом к «организаторам» примкнул родной дядя отца Василий Тимофеевич Филиппов. Его сестра Прасковья Тимофеевна Филиппова была родной матерью отца (значит, моей родной бабушкой по отцу). Она рано умерла от простуды (ходила босиком до поздней осени, уже по снегу), а дед Сергей женился второй раз, и эта неродная мать его и жила с нами, я её хорошо помню.

Степан хотел поселить на новом месте младшего сына Ивана, а Василий старшего – Дмитрия, но вскоре и тот и другой от этой затеи отказались. От Василия остался сруб, а от Степана - только строптивая дочь Наталья. Помогал ли он ей чем, или не помогал – об этом я ничего не знаю, но точно известно, что он жил в Курлове с сыновьями Павлом, Герасимом и Михаилом.

В Бобрах, в добротном карасевском доме, осталась младшая дочь Евдокия (тетя Дуня), вышедшая замуж за Макарова Алексея уже по сватовству и по согласию, в хорошую семью.

Семья отца была нехорошая, «взбалмошная», сам хозяин Сергей Тимофеевич погиб в германскую войну, его сестра, Фекла Тимофеевна, была замужем за братом Степана Емельяном и, по рассказам, много скандалов ему устраивала. Поэтому, когда решался вопрос о замужестве Натальи, Степан якобы сказал: «Хватит нам одной Феклы». Но Наталье было 24 года, по деревенским меркам – это уже кандидатка в «вековухи». Поэтому она решилась идти наперекор отцу и матери, без их благословения.

Справа от нашего дома стояла маленькая избушка в два оконца – бывшая баня в Бобрах, чудом уцелевшая при пожаре. Отец с двумя братьями (16-летним Дмитрием и 20-летним Александром) перевез её на Калдай, и она стала первым их пристанищем на новом месте. К избушке они пристроили скотный двор, являвшийся её продолжением, так что из неё можно было выйти во двор, не выходя на улицу.

А ещё дальше пристроили погреб, куда по весне загружали лед по периметру стен и где летом хранились съестные припасы. За пятистенком был построен большой скотный двор с просторным сеновалом, который все называли «сушило». Например, в начале мая мама объявляла: «Теперь будете спать на сушилах, я уже там вам все постелила». Постель – это подстилка, накрывающая сено, а вместо одеял – громадные тулупы, в которых зимой ездили в санях в дальнюю дорогу.

Между новым скотным двором и погребом стоял забор с большими воротами для выезда на лошади на «усадьбу», на сельхозугодия. Был забор и между новым этим скотником и пятистенком в его западной стороне. В этом заборе имелась калитка для выхода в огород, где росли огурцы, капуста, конопля, подсолнухи, морковка, брюква и прочая «овощ». Бабушка с мамой все время там что-то «творили».

Вообще жизнь на Калдае была какая-то «самодостаточная». Старались все делать сами: обувь (лапти из лыка); одежду из домотканой холстины; немыслимое количество всяких самодельных устройств и приспособлений для хозяйственного обихода (лес-то был рядом «на выбор» - выбирай, какой годен). Целая цивилизация!

Мне повезло, что моя жизнь началась в той изначальной «цивилизации». Без электричества, с лучиной, без машин и тракторов, с домотканой льняной одеждой, с лаптями, с ручными мельницами, с бесчисленной живностью на дворе, когда мимо гусей приходилось проходить со страхом: «Гусак заклюёт!». А сколько было ребячьих игр! И в городки, и в лапту, и в чижа, и на качелях, и в футбол (мяч делали из бычьего мочевого пузыря) – это летом. А зимой – снежные горки, лыжи, санки и т. д. Улица была наполнена детьми, которых никто не организовывал, мы организовывались сами, от старших к младшим, и играли с великим удовольствием и желанием.

Может быть, все эти мелкие детали нашего тогдашнего быта покажутся скучными, но «из песни слова не выкинешь», а я пою свою песню воспоминаний. Когда-то давным-давно у Горького я прочел любопытную мысль: «Ничего нет дороже для человека, чем его воспоминания, потому что цена им прожитая жизнь». Да и вообще я смотрю на все это больше с познавательной точки зрения, чтобы осмыслить прошедшее и уяснить, «куда мы идём и от чего уходим».

У Паустовского, о котором ещё много будет сказано впереди, есть такое размышление: «Невежество делает человека равнодушным к миру, а равнодушие растет медленно, но необратимо, как раковая опухоль, Жизнь в сознании равнодушного быстро вянет, сереет, огромные её пласты отмирают, и, в конце концов, равнодушный человек остается наедине со своим невежеством и своим жалким благополучием».

И ещё хочется привести его же слова, написанные о прозе Куприна:
«В любви к родным местам есть всегда доля необъяснимого или, вернее, необъясненного. Порой эта любовь ставит нас в тупик и удивляет, но, конечно, только в тех случаях, когда относится не к нашим родным местам».

Перед избушкой тоже имелся огород, там был маленький колодец, в котором младший брат Лёва (4 годика было ему) чуть не утонул - он упал туда, но каким-то образом успел упереться руками и ногами в его стенки. Его, конечно, вытащили, но разговоров об этом чуде было много. Рядом с колодцем был «рассадник» - большое корыто из бревен, установленное на столбах высотой полтора метра (в нем выращивали рассаду капусты, огурцов и т. п.).

Соседним с восточной стороны был дом деда Ераста. Они жили вдвоем с бабкой Натальей, и к ним иногда приезжал внук Санька по прозвищу «меткач» (он больно метко в рюхи играл).

Немного подальше по направлению к дому деда Ераста стояли три большие березы, под ними скамейки, а между ними небольшая лужайка, где мы иногда играли. Но так как все это располагалось в пределах нашего огорода, т.е. было отгорожено от улицы забором, деревенские товарищи туда не заходили, стало быть, и нам там было не интересно.

Дальше располагалось поместье Ерофеевых. Их дом долго оставался одиноким, после того как все уже разъехались кто куда, но, наконец, и они попали под кампанию «укрупнения крестьянских хозяйств», и их перевели в Уляхино, а дом продали кому-то в ближнюю деревню Залесье. Именно на этом и закончилась история поселения Калдай, просуществовавшего более полувека.

Но это я уж слишком забежал вперед, а пока продолжим описание хозяйств. Ерофеевых у нас вообще-то звали «рязанские», т.к. они были выходцами из деревни Рязаново, расположенной рядом с Бобрами. Например, если я возвращался домой с расквашенным носом, то на вопрос мамы «Кто?» отвечал: «Толечка рязанский». Но вообще-то мы с ним дружили, часто бывали в домах друг у друга и, я помню, даже обедали вместе, т.е. я у них, а он у нас.

Их дом мне нравился больше всех. Такой же пятистенок, он располагался на самом высоком месте в деревне и был каким-то светлым и чистым. Перед домом стоял амбар, а перед амбаром лежало толстое бревно, на котором по вечерам сидели мужики, а позже собиралась молодежь с балалайками, петь и плясать (гармоней на Калдае не было). Особенно мне нравилась планировка дома: только у них на входе в сени была горница, а под ней кладовка с входом из двора.

Во дворе колодец с журавлем, на котором в качестве противовеса висела какая-то бесформенная тяжелая железка. А перед домом на лужайке стояли качели, и этот Толечка мог на них раскачиваться «через вал», т. е. вертеться вкруговую. Я этого трюка не мог делать - страшно было висеть вниз головой. Недалеко от качелей рос мощный, высокий дуб – он украшал всю улицу деревни. А мимо этого дуба прямо поперек улицы шла дорога на станцию Дубровка, где были и магазин, и, кажется, медпункт - всего в полутора километрах.

Справа от дороги, перед самой рекой, была небольшая луговина, на которой к осени появлялся небольшой стожок сена. Тут же, почти на берегу Калдайки, Ерофеевы впоследствии построили хорошую баню. Слово «почти» здесь применено потому, что пойма речки весной затоплялась полыми водами и баню-то они построили на небольшом возвышении вдали от русла реки. Вообще, деловые были эти «рязанские» и, мне кажется, они были самые первые насельники Калдая (судя о большой проделанной работе). Кстати, в половодье на Дубровку ходили кружным путём - через Лесопилку, Казарму и далее по железной дороге.

Последний дом с восточной стороны деревни был ермаковский, у него (единственного из всех домов деревни) крыша была из дранки (мелкая щепа), она казалась более аккуратной и красивой, чем обычная дрань, покрывавшая крыши всех других домов. Про моего отца кто-то из деревенских мужиков говорил, что он был хороший «драньщик», т.е. умел выбрать нужное дерево и разделать его на «дрань». Поясняю: это отщеп, длинный (до 3-х метров) и тонкий. Иными словами, получалось что-то вроде тонких нешироких досок, которые набивают слоями на обрешетку крыши. Старинная народная технология оформления крыш в лесных деревнях.

Ермаковых было два брата: Василий (у него были одни дочери) и Семен, у которого были и дочери, и сыновья, но я их плохо помню. Дело в том, что в деревне образовался колхоз «Красный пахарь», а Ермаковы отказались в него вступать и так и жили «единоличниками», как их тогда называли. И то, что жили они с краю, и то, что откололись от всех, и то, что их дом располагался вдали от дороги и трудно было рассмотреть, что творилось у них на дворе, – всё это как-то отделяло их семью от основного населения и каким-то образом сказывалось и на детях.

У них были пчелы, потом они появились и у нас, так как для отца пчелы были не в новинку: все предки Блаженновы занимались ещё и пчеловодством (кроме плотничанья). В окрестностях Бобров сохранилось урочище под названьем «Блаженновский пчельник», а в окрестностях Курлова до сих пор живет название места в лесу «Карасев мост». Так фамилии моих предков по отцу и матери попали на местную топографию.

Вернемся на Калдай. У Филипповых во дворе дома был колодец, куда мы ходили за водой для приготовления пищи, а тот колодец перед избушкой, в котором тонул Лев, почему-то использовался только для хозяйственных нужд и для полива.

Еще во дворе у них был амбар, хлев и баня с маленьким окошечком и маленьким предбанником без наружной двери. Баня топилась «по-черному», и я всегда боялся в ней запачкаться сажей.

Сам Филиппов доводился отцу родным дядей и был у нас учителем в школе, которая размещалась во второй половине нашего дома, где в одном помещении занимались сразу все 4 класса: 1-й и 2-й в первую смену, а 3-й и 4-й – во вторую. Потом он почему-то был смещен (кажется, использовал красную материю, выданную ему для флагов для школы, на трусы для своих детей), и учителем стал Изот Петрович.

Пища у нас была очень простая: основой многих блюд являлась молочная продукция, щедро поставляемая двумя коровами: Зорькой (рыжей масти) и Вечёркой – черной. Прежде всего, это было парное молоко, а еще творог, квашеное молоко. Сметаной пользовались лишь для сдабривания пищи. Конечно, было много овощей: репа, брюква, огурцы, помидоры, морковка – всё это мы потребляли в свежем виде и не всегда с разрешения взрослых, почему все это не всегда было вымыто и почему нас, малышей, звали «дристунами».

Вкусными были так называемые «пареные» овощи, особенно свёкла, брюква, репа и тыква. (Кстати, я не совсем понимаю пословицу «Проще пареной репы», почему, например, не свеклы или тыквы?). Особенным развлечением было выкапывание картошки, когда на освободившейся пашне сжигали ботву. Конечно, мы закапывали в угли костров картошины и тут же ели их. Разумеется, все перемазывались золой и сажей. Но зато какая вкусная была картошка и как интересно было вытаскивать её из костра! При этом взрослые никогда не ругали нас за это развлечение.

Особое меню составляли «дары леса»: ягоды, грибы, щавель, молодые побеги различных трав и растений (например, на ёлке весной появлялись маленькие красные шишечки, а на сосне пальчики, на земле верхушки хвоща и дягилей (не знаю, как они называются по-научному, но мы их звали «сикалами», так как делали из их полых стволов брызгалки).

О грибах. Их было несчетное количество. И мы их ели. Не варёные, не жареные, а на тонких прутках подогретые на этих же картофельных кострах. Чаще это были подберёзовики, которые и за грибы-то не считали. Запомнились из Калдайской поры ещё блины.

БЛИНЫ

До войны в деревнях той стороны (может быть, там и сейчас так) день начинался с блинов. И утро разделялось на периоды «до блинов» и «после блинов». Мне в ту пору не было ещё и десяти лет… Когда я вставал, на столе уже стояла тарелка (а то и две) с большой стопкой этих самых блинов. Детей-«кашеедов» было много – в нашей семье было шестеро, а по всей деревне в каждой семье по пять-семь голов.

Ясно, что взрослые уже давно поели. И уже ушли куда-то по своим делам. Бабушка сажала нас за стол, наливала большую миску квашеного вкуснецкого молока, и мы кусками блинов макали в это молоко. И от миски к каждому из нас постепенно прокладывалась («прокапливалась») дорожка. Бабушка учила: чтобы не пачкать стол, нужно в левую руку брать другой кусок и подставлять его к первому, чтобы капли-то на стол не капали.

Конечно, блины пеклись в настоящей большой русской печке (гениальное изобретение пращуров). Иногда удавалось застать процесс выпечки блинов. Сначала бабушка прогревала сковороду на углях, дрова еще не прогорели и вовсю пылали в печке. Потом на сковороду выливалось тесто с помощью специального большого деревянного половника. Хотя сковорода была довольно больших размеров, слой теста все равно получался значительный.

Потом с помощью цапельника с длинной деревянной ручкой сковорода перемещалась вглубь печки поближе к огню, на подготовленные заранее горячие угли. Снизу сковороды блины пропекались от углей, а сверху от пламени горящих дров. На блинах сверху образовывались маленькие дырочки, через которые изнутри выходил пар. Тесто толстело на глазах и превращалось в большой, толстый, настоящий блин (еще береты такие бывают в форме блина – я их всю жизнь ношу).

Современные блины, которые жарят на сковородке городские хозяйки, не имеют ничего общего с теми бабушкиными п е ч ё н ы м и блинами. Они похожи на листок бумаги, простреленной крупным зарядом дроби. Хилые, тощие, бледные, как и сами городские тонконогие девчонки. Съешь такой блин и не поймешь, что это было. А те-то блины целыми никто и не ел - только кусками и можно было есть.

Тесто готовилось в квашне (заквашивалось) заранее с помощью специальной дрожжевой закваски (если своей не было, брали у соседей) и готовилось из разной муки – то ржаной, то гречневой, то еще какой-нибудь для разнообразия. Благо, небольшая ручная мельничка была своя (была бы крупа).

НЕБОЛЬШОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ТЕМЫ

Сейчас модно писать и говорить об исчезнувших цивилизациях (Египетские пирамиды; инки; Месопотамия; Мохенджо-Даро; Стоунхендж и т. д.). Это увлекает, интригует, заманивает. Но! Оглянитесь вокруг! Ведь в наше время, здесь и сейчас, исчезает на наших глазах цивилизация наших предков (упомянутые блины также являются её атрибутом), а мы становимся соучастниками этого процесса.

От предков досталось и ушло многое: лошади, телеги, сани, сенокосы, лапти, ЛУЧИНА, гармошки, балалайки, парное молоко, раздумчивые застольные песни, многочисленные сестры и братья и многое, многое другое. И что интересно: ведь жили бедно, плохо одевались, не совсем досыта ели, имели не очень качественную медицину (а на Калдае её и вовсе не было), однако не было проблем с демографией. Не было брошенных детей.

От нас, вернее, от наших детей ушла цивилизация советского времени. С её комсомольскими стройками, песнями, с пионерлагерями, детскими катками, бесплатными квартирами, самодеятельным туризмом, т. е. всем тем, что сейчас называется «социалкой».

Наши дети и внуки живут в новой цивилизации – жестокой, бессердечной, с бесстыдным хвастовством неправедно нажитого богатства и стариками, роющимися на помойках. Алчность и жажда удовольствий и развлечений, эгоизм и эгоцентризм процветают в межчеловеческих отношениях, даже в семейных. Появилось много брошенных детей!

Иногда смотрю телевизор – там всё заполнено какими-то «апокалипсическими» темами, стрельбой, насилием, сексом. Даже маститые ученые с важным видом вещают о гибели Вселенной, столкновениях Галактик – мол, все равно все погибнем, и т.д. А коррупция, взяточничество, которые особенно опасны в системах образования, где могут изуродовать молодые неокрепшие души...

Вот такая «цивилизация» и формируется сейчас у нас на глазах, и не только формируется, а крепнет и бурно развивается.

Сейчас во всем мире свирепствует кризис более страшный и болезненный, чем кризис 30-х годов прошлого века. И уже появились мнения, что мы поторопились со строительством капитализма на обломках «страны с развитым социализмом», что прав был мудрый Карл Маркс о неизбежности кризисов в нём. Кто знает? Очень уж злободневно звучат слова Генри Форда 1-го: «Если кто-нибудь знает, куда мы идём, то он знает гораздо больше меня».

ГОРЕЛАЯ КУРША

1936 год был сухой и потому пожароопасный. Недалеко от деревни загорелся лес, а поскольку деревня была окружена лесом, всё население мобилизовали на пожаротушение. Туда же доставили людей и со станции Дубровка. Я смутно помню события тех лет, но в памяти остался страх родных. Ещё не был забыт ужасный пожар в Бобрах, когда из 200 домов сгорела половина. О том пожаре я писал в главе «Бобры» и каждый раз, когда о нём заходил разговор, у взрослых накатывали слезы и дрожал голос. Много потерь у каждой семьи было связано с ним.

Спички детям даже и постарше меня категорически запрещались. Противокомариные «костры-дымокуры» разводили под присмотром взрослых, дети следили только за тем, чтобы обкладывать огонь мхом или травой и не давать ему «выглядывать» наружу, поэтому и получался густой дым, отпугивающий комаров.

Пожар в лесу погасили, страсти поулеглись, и страхи тоже пошли на убыль. Но вскоре появились сначала слухи, а потом уж и достоверные известия, что за Тумой сгорел целый рабочий поселок Курша местного лесозавода, сгорело много людей и скота. А поселок стали называть «Горелая Курша».

Так и осталось у меня в памяти это название. Но вот недавно прислали мне районную газету г. Спас-Клепики «Новая Мещёра» от 28 июля 2009 года, в которой помещена заметка Лидии Даниловны Абловой, свидетельницы того страшного пожара. Заметка называется «Куршинская трагедия 1936 года». В том пожаре погибли её мама и брат с сестрой. Не могу удержаться, чтобы не привести здесь выдержку из этой статьи:

  «Пожар в Курше – самая большая трагедия Мещёры. И люди, захороненные в могилах, не должны быть забыты. Пусть невозможно восстановить имена погибших, но хотя бы можно поставить памятник, подправить ограду, сделать холмики. Ведь исчез целый рабочий поселок вместе с населением...»

Пожары в Мещерских лесах и болотах повторялись всегда в засушливые годы, писал о них и К. Паустовский в 1948 г. В прессе сообщалось и о больших пожарах 1972 г., когда они угрожали даже большому городу Гусь-Хрустальный, вокруг которого в срочном порядке вырубили крупные сосновые деревья. Сейчас (в 2010 г.) на их месте поднимаются уже новые сосны. Тогда горели торфяные болота даже в Шатуре. Дым от этих пожаров ветры приносили и в Москву, на улицах которой всё было затянуто дымом. Служба гражданской обороны советовала закрывать все окна и форточки и реже выходить на улицу.

Писали о поджогах, но это безосновательно. Загорание происходило или от непогашенной сигареты, или от непотушенного костра, или само собой, от капельки росы на сухом листике или комочке торфа. Последствия возгорания по последним двум причинам я ликвидировал лично, исследовав предварительно начало процесса по сгоревшим палочкам и былинкам.

Один пожар, погасший сам собой, оставивший после себя горелый участок берега Гусь-речки, вообще возник курьезным образом (это мы изучили по свежим следам гари). Рыбацкий костер, окопанный канавкой в песчаном грунте, был оставлен непогашенным с палками в нём. Одна палка была с длинным тонким сучком. Огонь по этому сучку, когда он подгорел и упал, перебрался на сухую траву и далее пошел распространяться по траве и деревьям по берегу реки. Злободневно предупреждение: «Не оставляйте в лесу непогашенных костров». Пренебрегли им рыбаки, понадеявшись на свою канавку в песке.

В необычайно жарком 2010 году аналогичное стихийное бедствие возникло сначала в Заволжской нижегородской тайге, а потом и во многих областях Центра. Ни вертолеты, ни бесчисленное количество пожарных машин не могли справиться с огненной стихией: пожар шел по верхушкам деревьев – «верховой» пожар. Выгорали деревни и поселки.

Такая ситуация потребовала введения правительством чрезвычайного положения во многих областях Центрального региона. Дольше всех оно сохранялось именно в Рязанской Мещере. Для ликвидации пожаров в тех местах был даже мобилизован состав Рязанского высшего военного училища ВДВ вместе с курсантами. А с верховыми пожарами удалось справиться лишь с помощью авиационных «водовозов», про которых в Курше в 1936 году ещё и понятия не имели, почему там и было такое количество жертв.

Горело и вокруг родного Гусь-Хрустального (в моем паспорте указано, что именно в этом районе я родился), но там удалось справиться без потерь, хотя узлы и чемоданы были наготове.

Вокруг Курлова леса горели со всех сторон вокруг поселка. Задымленность воздуха была такая, что нечем было дышать, больницы были переполнены бронхиальными больными. Даже дома все помещения заполнил дым и какая-то едкая гарь. Особенно страдали дети. Пожарники работали почти круглосуточно. Один из них (мой дальний родственник) за такие вредные условия после ликвидации пожаров получил премию в 10 тысяч рублей. Положение усугублялось ещё и тем, что вблизи не было водоемов с достаточным количеством воды.

Особенно натерпелись страху владельцы бензозаправочных станций, построенных из соображений безопасности на окраинах поселков. А окраины-то там – сосновый лес с подстилкой из сухой травы и смолистых сучков, для распространения лесного пожара лучших условий и быть не может.

Местные жители, когда все улеглось, ходили в церковь ставить благодарственные свечки Николе-Угоднику за то, что обошлось без жертв, не то, что в Курше (народ до сих пор помнит о том страшном пожаре).

Парадокс лесничих: они (работники лесного хозяйства) сетовали, что на вырубах сосновых боров первыми вырастают осинники и березовые рощи, что снижает ценность лесов. Об этом говорил мне дядя Паня, брат мамы - он был лесничим Курловского района до объединения его с Гусевским. А вот теперь выясняется, что как только пожар доходил до этих рощ, на границах с ними и останавливался. Так что не стареет пословица «Нет худа без добра». Тут требуется небольшое пояснение. Лесничий – это чиновник, начальник конторы – «лесничества», а в лесу работают рабочие «лесники» (часть из которых и живет в лесу), за которыми закреплены выделенные участки леса. Кроме названия конторы, слово «лесничество» относится к обширной площади леса, разделенной просеками на кварталы, каждый из которых имеет свой номер, нанесенный на столбе, врытом на пересечении просек.

Небольшое отступление от темы: находясь в Праге со студентами, я услышал от сопровождающего нас чешского преподавателя название района Праги «Просек». Спросил о происхождении этого названия, и оказалось, что раньше здесь был лес, через который сделали просеку и построили дома, а образовавшийся микрорайон стали называть «Просэк» (именно так звучит это слово в их национальном произношении). Хотя и у нас часто используют этот звук «э» и к месту и не к месту («стратэгия», «агрэссия»», «акадэмия»). В. Белов с усмешкой пишет в каком-то рассказе: «Наш зоотэхник в истэрике». Дело в том, что подобные аномалии имеют широкое распространение: например, в сельскохозяйственных вузах произносят именно «зоотэхник», а в правоохранительных органах слово «возбуждено» (с ударением на звук «у»). И «никто им не указ».

Глава 1.3. Мещерская сторона

(Писатели о нашей стороне)

Я упоминал выше, что Бобры – Калдай расположены на водоразделе двух мещерских рек: «Пра» и «Гусь-речка».

Как известно, водоразделы заселялись в последнюю очередь, следовательно, в старину это были самые глухие места (необжитое «новьё»). Например, в романе “Чевенгур” А. Платонов так отзывается о водораздельных поселениях.

«Дванов шел по губернии, по дорогам уездов и волостей. Он держался ближе к поселениям, поэтому ему приходилось идти по долинам речек и по балкам. Выходя на водоразделы, Дванов уже не видел ни одной деревни, нигде не шел дым из печной трубы, и редко возделывался хлеб на этой степной высоте; здесь росла чуждая трава и сплошной бурьян давал приют и пищу птицам и насекомым.
С водоразделов Россия казалось Дванову ненаселенной, но зато в глубинах лощин и на берегах маловодных протоков всюду жили деревни, - было видно, что люди селились по следам воды, они существовали невольниками водоемов».

Замечание о сплошном бурьяне применительно к нашим лесным местам означало непролазные дебри и вековые, непроходимые лесные чащи. Вспоминаются словосочетания из старинных русских летописей: такой-то князь купил у другого князя какую-то деревеньку с окрестностью: «куда ходили коса и топор». Вокруг Калдая пространство «куда ходили коса и топор» было очень ограниченным.

В рассказах стариков бытовало много легенд о разбойниках, грабителях и просто «скрытниках», то есть о людях, живших скрытно в лесах, труднопроходимых местах, болотах, чащобах (местное выражение - «в чищере»).
А. К. Толстой в книге «Князь Серебряный» так описывает эти места:

«Максим вспомнил о ночлеге и понудил коня. Вскоре увидел он покачнувшуюся на сторону избу. Трубы на ней не было; дым выходил прямо из крыши. В низеньком окне светился огонь. Внутри слышался однообразный напев. Максим подъехал к окну. Он увидел всю внутренность бедного хозяйства. Пылающая лучина освещала домашнюю утварь; все было дрянно и ветхо. В потолочине торчал наискось гибкий шест, и на конце его висела люлька. Женщина лет тридцати, бледная, хворая, качала люльку и потихоньку пела. Подле нее сидел, согнувшись, мужичок с реденькою бородкой и плел лапти. Двое деток ползали у ног их. ......
- Чем вы живете, добрые люди?
- Лыки дерем, родимый, лапти плетем да решета делаем. Купцы проедут и купят. ... А лошадки-то нет у нас товар в город отвезти. Другой год волки съели».
 - Да скажите, далеко ль до Рязанской дороги?
- Да это она и есть, сокол ты наш, она-то и есть, Рязанская-то. Мы на самом кресте живем. Вот прямо пойдет Муромская, а налево Владимирская, а сюда вправо на Рязань! Да не езди теперь, родимый ты наш, не езди теперь, не такая пора; больно стали шалить на дороге. Несдобровать тебе ночью на этой дороге!»

Не послушался барин, поехал на ночь глядя по глухим Мещерским лесам, да и угодил прямо в лапы к «лихим людям». Была эпоха Ивана Грозного, эпоха «опричнины». Кровавое время на Руси! «Своя своих не познаша». Многие уходили в леса, бросая дома, семьи, хозяйство. Даже приближенные к царю, такие как князь Курбский (родовое именье - село Курба под Ярославлем), сбегали кто куда. Он вот подался в Литву.

К этому отрывку хочется сделать несколько примечаний, относящихся к нашей калдайской жизни.

«Мы на самом кресте живем» - В километре от Калдая, в восточном направлении, проходила знаменитая «М у р о м с к а я дорога», а на запад она шла через Бобры-Ломакино-Посерду в Москву. Поперек этой дороги через Бобры проходила дорога Владимир-Рязань. Пересекаются они вблизи деревни Угол (рядом с Калдаем была «Угольская сеча» – пашня на поляне, очищенной от леса).

А с раннего детства мне знакома знаменитая присказка стариков: «Кто проедет Угол и Окатово – доедет до Саратова». Здесь имелись в виду, по-видимому, и лихие люди, и плохие дороги, и безлюдные, глухие леса, где волки лошадей съедают. А по рассказам стариков они, волки-то, и людьми не брезговали. Помню, на нашей усадьбе у самого леса вечером волки задрали нашу телку, несмотря на то, что в деревне играли на балалайке и плясали девки и парни.

Тетя Дуня (сестра мамы) была выдана замуж за Макарова Алексея Федоровича, отец которого приходился двоюродным братом знаменитому на всю округу разбойнику, расстрелянному вместе со своими пятью сыновьями в первые годы Советской власти в Рязани. В округе говорили: «Пять сыновей – сам Соловей» (по-видимому, имелся в виду Соловей-разбойник).

Про них ходили легенды, связанные с такими городами, как Москва, Рязань, Муром, Владимир, Нижний Новгород. Эти легенды составят целый сборник вероятных и невероятных похождений, выдумок, изобретений, «организационных мероприятий». Например, во многих местах у них были отличные подставные лошади, позволявшие им, совершив преступление ночью в Москве, быть на службе в церкви в своей деревне с раннего утра (на «заутрене»).

«Дым выходил из прямо из крыши». Здесь неточность. Нужно понимать не «из крыши», а «из-под крыши». Да, кирпич в нашей стороне был дорог. В старину избы топились «по-черному». В мое время так топилась только баня у Филипповых, где мылись и мы (своей бани у нас не было). Я всегда обязательно где-нибудь касался закопченных стен или потолка этой баньки.

«В низеньком окне светился огонь». Судя по описанию, семья была бедная, а стекло тогда было редкостью. В деревенских избах были так называемые «волоковые окна», т.е. отверстие с задвижкой. Трудно было туда заглянуть, тем более с лошади, тем более при закрытой задвижке (кто же её на ночь оставит открытой?).

«Пылающая лучина». Это самое распространенное средство освещения в нашей стороне. Лучина щепалась либо из березы, либо из осины (сухих), но она не пылала, а горела спокойным пламенем, установленная несколько наклонно в металлическом держателе («светце») над тазом с водой, куда падали и, шипя, гасли угли от сгоревшей части лучины. Во время войны мы даже уроки делали при свете лучины.

«В потолочине торчал наискось гибкий шест, и на конце его висела люлька». Это, конечно, не шест, а специально выбранная в лесу березовая жердь, подлиннее и потолще оглобли. А люлька представляла собой раму с натянутой с провисанием холстиной. К раме привязывалась веревка двумя концами так, чтобы люльку можно было качать ногой, выполняя какую-либо другую работу (прядение, вязание, штопку, а чаще всего наложение многочисленных заплат на одежду разного рода). Жердь вырубали на болотистых местах, так как боровая береза была более хрупкая (а может, и наоборот, я помню только споры по этому вопросу среди родителей и мужиков деревни).

«Женщина лет тридцати, бледная, хворая, качала люльку и потихоньку пела. Подле неё сидел, согнувшись, мужичок с реденькою бородкой и плел лапти, двое деток ползали у ног их». В тридцать лет трое детей это даже немного, например, нас уже было четверо.

Вот только «ползали» неверно: деревенские дети рано начинали играть, катать колесики из обрезков поленьев и вообще жить своей пацанячьей жизнью, независимой от взрослых (деревенские дети росли, как растет трава - сами по себе). Вот что касается «бледная и хворая» - тут, пожалуй, правильно: мама болела: малярией, туберкулезом, ревматизмом, а еще было несколько увечий, полученных на полевых работах.

Рано старились женщины в деревне. Первая запомнившаяся смерть на Калдае: тетя Валя Ерофеева умерла 26 лет от роду от туберкулеза, оставив четырех сыновей. Родная бабушка (мать отца) также умерла рано от простуды. А вот насчет «мужичка с лаптями» почти все правильно: лаптей требовалось много, и это был самый ходовой товар, поэтому их плели каждую свободную минуту.

Правильно и «реденькая бородка» - действительно, она у нас почему-то реденькая. Но сколько помню своих калдайских и бобровских, «мужичками» их трудно назвать, например, отец был два метра ростом и особо не выделялся среди них. Если воз с сеном или дровами застревал в грязи, мужик сначала бил лошадь кнутом, а если это не помогало, выпрягал её, вытаскивал воз из грязи и, поглаживая коня, говорил: «Прости милая, сам-то еле вытащил» (естественно, это из рассказов стариков).

Конечно, многое Толстой и выдумал. Что мог знать петербургский салонный аристократ о жизни глухой мещерской деревни. Только по рассказам знающих людей. Но и это неплохо.

Кроме описаний Толстого, можно еще вспомнить знаменитый романс, где есть такие слова: «Едут с товарами в путь до Касимова Муромским лесом купцы... Много за душу твою одинокую, много я душ погублю. Я ль виноват, что тебя черноокую больше, чем душу, люблю». 
А знаменитое летописное предание о спасении раненого князя разбойником в муромских лесах!

Теперь, о них, этих самых “муромских”. Почему не рязанских? Не вятичских? Не мещерских? Мне представляется, что тут много связано с самым глубоким «субстратом» народной памяти, на почве которого родилась и былина об Илье Муромце, и эти романсы о разбойниках… Да и самые первые русские летописи причисляют Муром к первым городам русским. Немаловажно также и то, что первонасельником Муромских лесов было племя «мурома», а народная память весьма консервативна в отношении названий мест или рек.

Попробуйте-ка разгадать смысл названий рек Пра, Колпь, Гусь, не говоря уж о более мелких: Дандур, Нинур, Сентур. Может, и Амур сюда «пристегнуть», шутки ради. Я еще забыл напомнить любимую народную песню «На Муромской дорожке стояли три сосны...». Очень хорошая песня! Пишу эти слова, а она в душе так и звучит!

Кстати, о самом названии и области Мещерской. Тут тоже ещё не все ясно. В последнее время все чаще пишут Мещёра или Мещора, но нигде на старых картах такого написания нет - есть: Мещерское, Мещерская низменность, князья Мещерские, мещеряки (трудно даже представить «мещоряки»). Когда я попал в Ярославль, где и мордва, и чуваши, и сицкари, и меряне, и карелы, и кривичи, и вездесущие хохлы, поляки и евреи смешались в одно целое, составив городское население, меня некоторые звали «мещеряком» без всякой «подсказки» с моей стороны, по одним им известным признакам.

В Российской Национальной библиотеке в Санкт-Петербурге хранятся старые карты России, на них местность, называемая МЕЩЕРОЙ, отмечена в поймах рек Мокши и Цны, южнее Касимова, который до воцарения там царевича Касима назывался Городок Мещерский (но не Мещёрский или Мещорский). Вообще-то «мещера» – название угро-финского племени, исчезнувшего в результате славяно-татарской колонизации этого края. Вернее, не исчезнувшего, а ассимилированного пришельцами, отодвинувшими их на неудобные водораздельные земли.

У Куприна о Мещере сложилось мрачное, и даже трагическое, мнение (рассказ «Болото»), навеянное впечатлениями от пребывания в окрестностях Криуши. «Глядя в необыкновенные глаза девочки, он думал о том, что для неё не существует обыкновенной, будничной жизни. Медленно и равнодушно проходит для неё длинный день, с его однообразными заботами, с его беспокойным шумом и суетой, с его назойливым светом. Но наступает вечер, и вот, вперив глаза в огонь, девочка томится нетерпеливым ожиданием ночи».

И дальше: «Лениво и зловеще раздавалась в тишине, переходя из полутона в полутон, эта печальная, усыпляющая песня, и чем-то древним, чудовищно далеким веяло от её наивной, грубой мелодии. Казалось, что именно так, хотя и без слов, должны были петь загадочные и жалкие полулюди на заре человеческой жизни, глубоко за пределами истории. Вымирающие, подавленные ужасами ночи и своею беспомощностью, сидели они голые в прибрежных пещерах, у первобытного огня, глядели на таинственное пламя и, обхватив руками острые колени, качались взад и вперед под звуки унылого, бесконечно долгого, воющего мотива». У Куприна даже «самовар вдруг запел тонким воющим голосом, в котором слышалось привычное безысходное отчаяние».

Не веселее и рассказ «Мелюзга» об учителе и фельдшере в одной очень глухой мещерской деревне (Курше) на берегах Пры, в весеннем половодье которой они и погибают.

Об этой борьбе за существование говорится у многих писателей, проникших в беды и заботы жителей мещерских деревень. Главное в них то, что после уборки работящие мужики уходили в «чужедальние» края на заработки - единственный способ заработать живые деньги, без которых «и сына не женить, и дочь замуж не выдать», а главное, ни инструмента не купить, ни одежонки не справить. Отходный промысел везде свой, в Бобрах все мужики – плотники.

МУРОМСКАЯ ДОРОГА

«На Муромской дорожке стояли три сосны …»(Народная песня)

«Едут с товарами в путь до Касимова 

Муромским лесом купцы…» (Романс)

Сказание о Муромских святых Петре и Февронии»

Былины о русском богатыре Илье Муромце

Древнему городу Мурому случилось запечатлеться в исторической памяти народной так, что его слава вполне сравнима со славой Киева («Язык до Киева доведёт», Киев – мать городов русских и т.д.). Интересно построено предложение первой строки песни о трёх соснах - сосны-то стоят не у Муромской дороги, а НА ней.

Об этой дороге ходят всякие вероятные и невероятные слухи и легенды. Во-первых, сам факт её существования вызывает интерес и разного рода вопросы. Какие же это вопросы? Ну, например, если вы окажетесь в глухом вековом сосновом лесу, в месте, где когда-то эта дорога проходила, то невольно обратите внимание на кюветы с двух сторон. Они довольно глубокие, но уже сильно оплывшие (о них я пишу в очерке «Лопата»). А между кюветами, на поверхности самой дороги, четко прослеживаются три борозды - заросшие лесом следы от колёс телег и от лошадиных копыт между ними. Кто и куда ездил по этой дороге? Почему она оказалась заброшенной?

Ещё раз повторяю – всё это находится в гуще леса, среди вековых, толстых и высоких сосен: если между ними летит птица, то её между соснами видно далеко. В низинах дорога укреплена гатями (брёвнами, положенными поперёк дороги), тоже еле просматривающимися сквозь земляные наносы и наплывы. Идёт дорога с запада на восток, начинаясь от мещерских озёр и пересекая Гусь-речку, село Окатово, село Заколпье, реку Колпь, далее к Мурому.

О Муроме. Он упомянут в самой первой русской летописи: «…откуду есть пошла русская земля…», датируемой 862 годом – годом основания Русского государства. В тексте летописи указывается, что в этом регионе размещается племя «Мурома». В справочниках разъясняется, что это финно-угорское племя, к нашему времени уже ассимилированное русскими.

Я родился в самой гуще населения этого края и толком не разберусь: то ли меня ассимилировали, то ли я кого-то ассимилировал (а тут еще и принадлежность к Касимовскому уезду, заселенному татарами «приплетается»). Конечно, есть различия в интонациях, в говоре, в словоупотреблении, но это везде так.

«Что город – то и норов» - говорится в пословице. Но две границы вполне ощутимы: от Мурома до реки Колпь в речи аборигенов четко выделяется «о», далее до Гусь-речки прослеживается выделение «ц» (например, «цаво» вместо «чего» - особенно это заметно в древнем селе Уляхино), а ближе к Мещерским озёрам уже слышится московское растянутое «а».

Выше я упомянул название села «Заколпье» - оно расположено на берегу реки Колпь, противоположном Мурому. Значит, муромцы пришли на берега реки Колпь и в Заколпье основали село под соответствующим названием. В сказаньях и легендах Муром встречается довольно часто (об этом можно судить по отдельным фрагментам, приводимым в эпиграфе).

Особую роль играет «Повесть о Петре и Февронии». Это удивительное произведение древнерусской литературы о верной любви Муромского князя Петра и простой крестьянской девушки, дочери бортника-древолаза. Причём неизвестный автор этого произведения явно симпатизирует девушке-простолюдинке, наделяя её необыкновенной мудростью, мужеством и верностью супружескому долгу.

По преданью, они умерли одновременно в 1228 году, а устный прототип повести сложился несколько позднее, но уже в 15-м веке была составлена церковная служба о восхвалении «Петра благочестивого … вкупе с Февроньею», основанная на каких-то неизвестных рукописных прототипах. В настоящее время предлагают использовать образы этих влюблённых взамен западноевропейского «Дня святого Валентина», а в Ярославле на бульваре вблизи Красной площади им даже поставлен памятник.

В местах, о которых идёт речь, железная дорога появилась в 1893 г., да и то это была узкоколейка. И лишь в 1923 г. ее переделали на широкую колею, но не на всю длину, а так, что она стала тупиковой. А в округе уже около века работало множество стекольных заводов, продукцию которых надо было доставлять к продавцам (чаще всего на Нижегородскую ярмарку, которая была расположена ниже Мурома по течению Оки).

Заброшенной же «Муромская дорога» стала потому, что вдоль ширококолейной железной дороги стали появляться рабочие посёлки, куда устремились деревенские мужики в поисках заработка. Заводы, оказавшиеся вдали от неё, постепенно хирели, а потом и вовсе прекратили существование (Бобровский хрустальный, Ущерский стекольный, Растовский стекольный и др.). Их место занял Гусь-Хрустальный, промышленный город, по имени которого стал называться и весь этот район. В настоящее время жители города терпят нужду и лишения из-за безработицы и безденежья.

А из Москвы на Муром пролегла мощная двухколейная «Казанка», в строительстве которой участвовали мужики из окрестных деревень (в том числе и мои предки, рассказы о которых занимают большое место в моих Воспоминаньях).

О ПРОИСХОЖДЕНИИ НАЗВАНИЯ «ГУСЬ-РЕЧКА»

Население междуречья Оки и Клязьмы составляли племена угро-финского происхождения. Вообще-то в этом никто и не сомневается, но у меня есть личный взгляд на этот вопрос. На мысль о финской (карельской) принадлежности древнежителей меня наводит название «Гусь-речка».

У финнов в большинстве случаев приняты названия рек, состоящие из двух частей: первая – смысловая основа, а вторая – одинаковая у всех – слово «ийоки» («река»). Некоторые историки приписывают этому созвучию и название великой русской реки Оки. Моя личная версия такая: рядом и почти параллельно Гусь-речке протекает Колпь. И её структура резко отличается от Гусь-речки (в БСЭ 3-го издания Мещерская низменность имеет восточной границей именно эту самую Колпь). У реки Колпь почти нет притоков, тогда как у Гусь-речки их шесть (не перечисляю, потому что это уводит в сторону совсем других размышлений). Что их шесть - я доподлинно знаю не по картам, а по «сопливому» детству, проведённому на берегах этих притоков. Так вот, в финском языке цифра шесть звучит как «кууси». Восстанавливаем гипотетическую конструкцию названия реки: финский вариант – «Кууси-ийоки».

Славяне, вытеснившие (не знаю куда) местное население, возможно, даже и не догадывались о смысле этого созвучия, но знали, что «ийоки» это «река», ну а непонятное «кууси» со свойственной им находчивостью заменили на очень даже понятное «Гусь». И тогда получилось славянское название «Гусь-речка», а названия остальных речек остались финскими. Некоторые исследователи слово «кууси» привязывают к термину «ель» - еловая река. Но мне нравится своя точка зрения и она для меня вполне убедительна!

Рек с такими названиями, как Колпь, много в местах исторического проживания вепсов (летописной «Веси»), на территориях Ярославской, Тверской и Ленинградской областей. Это многочисленное угро-финское племя ещё не совсем исчезло с упомянутых карт. Но нигде там Гусь-речек нет.

Кстати, мне лично очень нравится конструкция их (вепсов и карелов) печей. Печь похожа на русскую, но у неё в углу, выходящем в сторону пространства избы, делается небольшая выборка в виде маленького камелька, с вытяжной трубой, расположенной в самом теле печи. Горит вечером на этом камельке лучина и освещает всю избу – и дешево, и удобно!

В описании именья А. С. Пушкина в Болдине указывается особая роща под символическим названием «Лучинник». Название возникло ещё до появления керосина (были свечи из пчелиного воска, но стоили они дорого). А лучина-то нужна была постоянно.

Я помню, как однажды вышел с горящей лучиной в сенцы, сделал всё, что мне было нужно, и вернулся домой на печку, читать интересную книжку. Вдруг крики с улицы: «Соседи! Соседи! Пожар!!!». Выбегаем, а пламя в сенцах уже добирается до крыши. Скорее заливать из всех возможных вёдер, вытаскивать уже загоревшиеся вещи.

А что случилось? От лучины отвалился маленький кусочек с угольком. Я этого не заметил. Кусочек упал на холодные угли в ящике (для самовара), угли стали постепенно разгораться. Ещё какое-то мгновение – и крышу было бы не потушить – она же из смолистых драниц (отец был «драньщиком» и себе-то уж подыскал наиболее смолистые, которые долго не гниют от дождей).

УЛЯХИНО

Я уже писал об этом селе (что это именно село, а не деревня, говорит тот факт, что раньше в нем была церковь, но она сгорела в годы войны от молнии во время грозы). Расположение села на местности заслуживает особого внимания. Возможно, благодаря своему удачному расположению оно и оказалось в числе древнейших поселений округи.

Во-первых, в той округе это очень знаменитая деревня, состоящая аж из трех улиц! Другая – и тоже не менее знаменитая, расположенная за лесом от Уляхино, – называется Залесье. Значит, выходцы из Уляхино поселились «за лесом» выше по теченью реки Нинур, у слиянии которой с Гусь-речкой и расположилось Уляхино. И эта новая деревня стала довольно значительным поселением из трёх порядков домов (улицы расположены в виде трёхлучевой звезды).

Как-то, будучи проездом в Москве, зашел в книжный магазин, и попалась мне на глаза книга «Древняя Русь. Город. Замок. Село» (М.: «Наука», 1985. 430 с.). Хорошо изданная, под редакцией известного ученого, академика Б. А. Рыбакова. Хоть и мало было денег, и было это совсем некстати – в Чехословакию ехал со студентами на практику (а книга тяжелая, габаритная) – отказаться от покупки не мог. Хорошо хоть недалеко жил однокашник по учебе в МВТУ, я и оставил её у него до своего возвращения.

На обратном пути, уже в электричке, стал смотреть книгу. В конце приведён «Список древнерусских укрепленных поселений Х-ХIII вв.». Там под номером 728 нашел это самое Уляхино. Все правильно – наше Уляхино, расположенное в междуречье Оки и Клязьмы. Но какое же оно одинокое! На карте, густо усеянной отметками поселений, вокруг него было пустое место! А места-то там привольные, красивые, с пойменными лугами (а значит, и с покосами). Объяснение может быть только одно – не поддавались уляхинцы славянской экспансии, жили по своим мещерским обычаям (может, и муромским), в общем, по каким-то угро-финским обычаям.

Во-вторых, важно, что оно расположено на правом берегу Гусь-речки (в древности всегда старались селиться по берегам рек). Важно также и то, что оно расположено на мысу, образованном слиянием реки Нинур (правый приток) с Гусь-речкой, чем ограничивается территория села с южной стороны). Это обстоятельство также является весомым аргументом в пользу указанного удачного размещения. С западной стороны территория ограничена лугами небольшого притока Нинура, называемого сейчас Ваторкой (но мне думается, что в старину он назывался Ватур).

Далее, чуть выше по течению Гусь-речки, в неё слева впадает река Сентур с заливными лугами (в пойме Нинура они тоже есть). Нужно отметить, что в соседних селеньях (Сивцево, Фомино, Парахино) таких очень важных в крестьянской жизни угодий нет.

«БЛИНИХА»

(Заметка в районной газете города Гусь-Хрустальный)

Так называется древний сосновый бор, раскинувшийся на нескольких квадратных километрах у старинного села Гусь-Парахино. Он стоит на левом берегу речки Гусь. А кругом тянутся обширные заливные луга, поросшие куртинами ивняка, черемухи и другой растительности. Это, пожалуй, самое красивое место в Парахинской округе.

В этом живописном сосновом лесу водятся зайцы, лисы и другой мелкий зверь. Характерно то, что никто и никогда не видел змей. Растут в лесу и грибы, преимущественно белые, боровики.

Было это пятьдесят с лишком лет тому назад. Мы, подростки, ловили по речке рыбу неводом. Налетела большая темная туча. Подул сильный порывистый ветер, похожий на ураган. Недалеко от бора мы попрятались в мелкий кустарник. И вот во время ливня услышали страшный грохот. Падали сломанные ветром вековые сосны. Многие гектары леса пострадали от ураганного ветра. А потом, когда валежник подсох, какой-то злостный озорник поджег сухой валежник, и начался пожар. Погибло много строевого леса.

Теперь «Блиниха» опять очищена, на месте описанных выше трагических событий вырос новый крепкий сосняк, и снова шумит, не умолкая, древний сосновый бор. В давнее время это место привлекало многих посетителей на отдых. Не случайно в Гусь-Парахине устраивалась шумная торговля разными снадобьями. В бору же пировали, организовывались массовые гулянья. До революции здесь же возникали ссоры и драки. Но место это было удобно не для драк, а для здорового отдыха.

На отлете села Гусь-Парахино стояла церковь, куда по религиозным праздникам из многих деревень стекались молельщики. Через несколько лет церковь была закрыта, а добротное кирпичное здание с колокольней, в середине тридцатых годов начали разрушать. А из него вполне можно было бы оборудовать санаторий, дом отдыха или школу. Кирпич был растащен населением.

Для дома отдыха здесь соответствовала и местность с её пышной растительностью, речкой и этим красавцем – озонистым сосновым бором. Говорят, что этим бором когда-то владела помещица Блинова, именем которой он и назван. Теперь это название постепенно утрачивает свое значение. Но эти лесные угодья считаются заповедными и строго охраняются лесниками.

                                              И. Кузнецов (с. Парахино)

Гусь-речка в районе Блинихи

(Снимок автора 15.07.2010)

ПАРАХИНО

Парахиных много. Во-первых, есть две деревни: Парахино 1-е и Парахино 2-е, расположенные рядом по берегу реки. Кроме того, есть ещё расположенное на другом берегу Гусь-речки уже упомянутое село Гусь-Парахино. Вот это-то название и вынудило промышленников называть свои поселки Гусь-Железный, Гусь-Хрусталь-ный, чтобы отличить их названия от старинного названия села Гусь-Парахино.

В округе это село «на слуху», т. е. о нём много говорят, пишут и подшучивают над его обитателями.

В профессиональном историко-этнографическом атласе «Русские» (М.: Наука, 1967) указаны Парахинские паневы как образец народной одежды.

Однажды, находясь в окрестности села Гусь-Парахино, я спросил мальчика (его жителя), как оно называется. Ответ был непонятным: «Село». «То есть как это «Село»? - у него же должно быть название?» - «Говорят тебе, Село - вот тебе и название», - и пошел от бестолкового собеседника прочь. Кстати, в Бобрах была церковь, которая располагалась в селе Нарма, но и в Бобрах и во всей округе слово Нарма опускалось. Просто говорили: «Я пошел в Село», или: «В Селе в магазине селёдку привезли». Спроси их, аборигенов, а как село-то называется - не каждый и ответит.

БАРСУКИ

Именно так называется деревня, расположенная недалеко от Парахина к востоку. Близ неё протекает ручей под названием Ристовка с довольно развитой долиной с лугами и пастбищами. Последнее обстоятельство послужило основанием для строительства около деревни большого скотного двора, где размещалось колхозное стадо.

От Парахина до этого скотного двора проложена хорошая асфальтовая дорога. Но в настоящее время ни скота, ни населения в деревне нет, виднеются лишь остатки этого двора да дорога к нему. Местное население называет её «Дорога в никуда». Интересная деталь: эта деревня расположена на водоразделе Гусь-речки и реки Колпь, т. е. так же, как и Бобры, которые находятся на водоразделе Гусь-речки и реки Пры.

И названья-то деревням дали такие, какие свидетельствуют о дикой природе - ну где ещё могут обитать бобры и барсуки? Кстати, и те, и другие до сих пор ещё встречаются там, но очень редко. Видно, тоже забредают «по ошибке» на свою родину.

Одного бобра в реке Кнула спасал местный житель Лопатин. После того, как полая вода ушла, в русле остались лишь небольшие бочаги (по-местному – «букалдины»), и он (бобёр) оказался в западне. Лопатин поймал его и перенес в эту же речку ниже по течению, откуда начиналось уже сплошное водное пространство.

Глава 1.4. «Моноксилы» на Мещерских озерах

(Доклад, прочитанный мной на краеведческих чтениях 

в областной библиотеке им. Н. А. Некрасова)

В Древней Руси существовали не дороги, а «пути». Путь «Из варяг в греки», «Соляной путь» (в низовье Днепра), «Залозный путь» (в низовья Дона и далее в Тьмутаракань) и др. В понятие «путь» включались как сухопутные участки, так и водные.

По сведениям, содержавшимся в Византийских хрониках, для эксплуатации водных участков использовались «моноксилы» - лодки-однодеревки. В Русских летописях они назывались «долблёнки». Последние применялись на внутренних речных путях, а для морского плаванья использовались «насады».

Но мне хочется рассказать кое-что о долблёнках, т.к. (по некоторым сведениям) они издавна применялись и получили дальнейшее развитие даже в наше время среди прибрежного населения Мещерских озер.

Технология изготовления долблёнки заключалась в следующем. В толстом осиновом бревне продалбливали узкий паз на длину будущей лодки. Разводили большой костер с большим количеством углей. В паз накладывали горящие угли и по мере выгорания сердцевины бревна раздвигали его облойный слой специальными распорками так, что из бревна диаметром 0,8-1 м получалась лодка шириной 1,5–2 м.

Почему на Мещерских озерах сохранились долблёнки? Дело в том, что эти озера мелководны, а долбленки имеют малую осадку, потому что у них нет килевой балки.

Озера эти проточные и расположены цепочкой, они соединены узкими протоками и вытянуты с севера на юг вдоль восточной границы Московской области. В самое северное из них (оз. Святое) впадает река Поля, причем на 5 км выше по течению она же называется Бужа, а ещё через 10 км в Бужу впадает уже «постоянная» Поля.

Все они, а также верхняя половина Святого озера принадлежат Владимирской области. Нижняя часть Святого озера и вся средняя часть относятся к Московской области, а три озера южной части цепочки – уже к Рязанской.

Протока южной части Святого озера является началом знаменитой реки Пры. Это та самая Пра, про которую К. Г. Паустовский написал: «Я много видел живописных и глухих мест в России, но вряд ли когда-нибудь увижу реку более девственную и таинственную, чем Пра» (Рассказ «Кордон 273»). Правда, слова эти относятся не к озерной части её, а к лесной, располагающейся ниже по течению после г. Спас-Клепики, где 4 года учился Сергей Есенин.

Но вернёмся к долблёнкам. Моноксилы делали в Киеве на левом низменном берегу Днепра. Заготовки для них сплавлялись из Полесья по правому притоку Припяти (на которой стоит печальной памяти Чернобыль), немного ниже расположен левый приток – река Десна, впадающая в Днепр у самого Киева, т.е. в районе «верфей» (нынешняя Дарница). На берегах Десны издревле существовал Чернигов, в котором сохранился самый древний собор русской православной церкви – храм Спаса.

Черниговские князья соперничали с Киевскими: если последние осваивали земли летописной Ростовской мери (угро-финское племя, занимавшее земли Верхневолжья), то черниговские князья стали заниматься тем же самым в Поочье (берега реки Оки), где обитали мещера, мурома, мордва. Они основали г. Рязань. Несчастный город, сохранившийся ныне в развалинах, после разорения его ордами хана Батыя зимой в 1238 году. Вблизи этих развалин находится селение Старая Рязань. А в развалинах, покрытых толстым слоем задернованной земли, совсем недавно археологи нашли княжеские «бармы» - наплечные украшения владетельного князя.

Ясно, что древняя культура (понимай «технология») изготовления долблёнок создавалась, развивалась и совершенствовалась как в Киеве, так и в Чернигове. И занимались этим прибыльным делом совсем не простые люди, а люди состоятельные, владетельные. Делали много экземпляров и для местного сообщения, и для внешних больших походов, когда только в одном походе Вещего Олега на Царьград их участвовало до 2000 единиц.

Рязань расположена на Оке. В неё слева впадает Пра. Я коренной мещеряк. Озера эти и реку Пру прошел и «посуху», и по воде. У моей родной деревни Бобры протекает речка Кнула, а она впадает (приткнулась) в речку Посерду, впадающую в озеро Лихорево, имеющее сток непосредственно в Пру. 

Вот именно в этих краях мне и довелось увидеть наяву эти самые долбленки, но уже в модернизированном виде – два длинных деревянных «корыта», соединенных вместе в виде катамарана (см. фото). В таком виде осадка у них получалась ещё меньше, чем у моноксильного варианта. Можно ли считать их наследниками тех чернигово-киевских моноксил? Почему бы нет. Я замечал резкое отличие планировки жилищ в деревнях вокруг Спас-Клепиков от планировки северорусских домов.

У клепиковских домов вход располагается в середине дома, как и в южнорусских жилищах, характерных для Черниговщины. По замечаниям архитекторов, особенности строения жилища являются наиболее архаичной частью быта населения.

А о «насадах» другой разговор. Вот сообщение, взятое из «Начальной русской летописи» (речь идет об убийстве Муромского князя Глеба, сына киевского князя Владимира – крестителя Руси).

В лето 1015 года в конце июля месяца скончался великий князь Владимир. Старший его сын Святополк (по летописям, «окаянный») вызвал Глеба из Мурома. «Глеб сел на коня и пришел в Смоленск, и стал на Смядыне в н а с а д е» (разрядка моя - Е. Б.) Посыльные Святополка в этой же «насаде» и убили блаженного Глеба – впоследствии одного и самых первых святых на Руси.

Итак, «насад». Это та же большая долбленка, но с надставленными бортами для увеличения их высоты. Везде отмечается их удобство на переволоках. А без волоков «путей» не существовало. Например, из Чернигова в Рязань (с Десны на Оку) путь пролегал вверх по Десне, волок на Угру и далее в Оку. До сих пор сохранились названия селений, лежащих на этом пути: «Верхний Волок», «Нижний Волок». Или взять название города Волоколамск, лежащего уже на другом «пути» - из Новгорода Великого в Москву-реку и далее в Оку и на Волгу. В летописных сообщениях о насаде подчеркивается, что это уже довольно большое речное судно, вмещавшее до 40 гребцов, приспособленное и для морского плаванья.

Из всех древнерусских плавсредств наибольшую известность получили «ушкуи» и их команды: «ушкуйники» (по некоторым летописям, «удальцы»). В основном они (ушкуи) применялись в Новгороде Великом. «Ушкуи» были уже наборными плавсредствами, имевшими киль-балку, шпангоуты, опалубку носовой и кормовой частей.

Как следует из летописей, «ушкуйники» были и разбойниками, и основателями городов (Хлынов), и, что, наверное, самое важное, п е р в о п р о х о д ц а м и в неведомые сибирские просторы. Именно они прокладывали «пути»: «в Югру», на Каму, Вычегду, Печору, Обь, Енисей и т. д. Ушкуйники грабили и своих: например, разграбивши Кострому и Нижний Новгород и захватив там «полон», продали потом жен и девиц в Волжской Болгарии (на территории которой впоследствии образовалось Казанское ханство – в настоящее время Республика Татарстан).

КАСИМОВСКОЕ ХАНСТВО

Поселения на берегах Мещерских озер, как показывают артефакты археологических раскопок стоянки «Черная гора» вблизи Спас-Клепиков, существовали не менее 4 000 лет. Кто там тогда жил, на каком языке говорили люди – неизвестно. Сведения ограничиваются лишь упоминанием о мещере. Потом в эту область стали проникать славяне.

Выше уже упоминалось, что вся эта местность в средние века принадлежала Касимовскому ханству, «осколку» Казанского ханства. Откуда взялось это татарское ханство в центре России? В виду того, что в дальнейшем этот вопрос будет затрагиваться неоднократно, ниже приведена историческая справка:

Город Касимов Рязанской области основан в 1152 г. и назывался Городец Мещерский. В 1445 г. он был передан Василием II-м (еще зрячим) Казанскому хану (выходцу из Золотой Орды) Улу-

Мухаммеду (Махмет-хан) и его сыну Касиму в обмен на обязательство защищать южные русские рубежи. Уже после смерти Касима (1469) в память о нем с 1474 г. город стал называться Касимовым.

Василий II (Темный) – Великий князь Владимирский и Московский в периоды с 1432 по 1446 и с 1447 по 1462 гг., родился в 1415 г., умер в 1462 г.
Для того чтобы понять, как это случилось, необходимо заглянуть в предшествующие годы и посмотреть часть родословной таблицы потомков Дмитрия Донского (слева - годы правления, справа - годы жизни, а о соответствующих годах Василия II-го см. выше).

После смерти сына Дмитрия Донского Василия I в 1425 г. власть перешла к его жене Софье Витовтовне (дочери Великого князя Литовского Витовта), т.к. в тот год её сыну Василию исполнилось всего 10 лет. Но уже по достижении 17 лет он стал править под именем Василия II-го (еще зрячим, а не слепым).

В процессе межкняжеских усобиц между наследниками Дмитрия Донского Василий II-й часто оказывался победителем и для укрепления своей победы ослепил своего дядю Ивана и двоюродного брата Василия Косого в 1435 г. В истории подобное уже случалось, вот какое сообщение содержится в Начальной русской летописи: 

«Владимир же Мономах, услышав, что схвачен был Василько и ослеплен, ужаснулся и, заплакав, сказал:
- Не бывало еще в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших такого зла».

В 1445 г. Казанские татары под руководством Улу-Махмета пришли на русскую землю, и вблизи Суздаля состоялась битва, в которой они одержали победу, а сам Василий II-й попал к ним в плен. Шемяка, воспользовавшись безвластием в Москве, захватил Кремль, взял в плен мать, жену и детей Василия, объявил себя Великим князем владимирским и московским. Василий II, когда дал обещание Улу-Махмету выплатить выкуп в 200 000 рублей и выделить часть южных областей «в прокорм», был отпущен из плена и 17 ноября 1445 г. въехал в Москву. Но, как пишет Карамзин, ему еще предстояли несчастья. 

«Ещё мера зол, предназначенных судьбою сему великому князю, не исполнилась: ему надлежало испытать лютейшее, в доказательство, что и на самой земле бывает возмездие по делам каждого». 

Во время моления в Троице-Сергиевском монастыре слуги Шемяки арестовали Василия и 16 февраля 1446 г. ночью ослепили его. Но и Шемяка недолго торжествовал - многие князья, московские бояре и служилые люди в 1447 г. привели к власти слепого Василия II и с этого года он уже стал называться Василий II Темный. В Городце Мещерском с 1445 г. стал править сын Улу-Махмета царевич Касим. Шемяка (двоюродный брат Василия – см. схему) был отравлен в Великом Новгороде в возрасте 33 лет. Не забудем, что Русского государства ещё не было, а все разрозненные княжества еще платили дань Золотой Орде. Освободить народ от Ига татарского суждено было сыну Василия II Темного Ивану III, а первым царем России стал его правнук Иван IV, известный, как Иван Грозный – покоритель Казани и Казанского ханства (1552 г). (интересная деталь – Касимовское царство сохранялось вплоть до 1681 г., и еще в 1553 г., т.е. при Иване Грозном, ему все еще платили дань московские князья).